Семейно-политические заметки
Я и сам не вполне знаю, к какому жанру отнести эти заметки - они
начинаются с дореволюционных семейных воспоминаний, затем подробно
рассказывается о влиянии антисемитизма на жизнь моей семьи в СССР
и наш путь в Израиль и к еврейству, а потом неожиданно для самого
себя я стал описывать противостояние "евреев" и "израильтян",
конфликт правых и левых в Израиле в самом начале 21-го века.
Несмотря на видимую искусственность такой "склейки" мемуаров и политики,
мне такое построение кажется вполне логичным и даже оправданным - хотя бы
потому, что это действительно важно для понимания нашей жизни.

Безусловно, что мой любительский "очерк" истории и нынешнего противостояния
левых и правых неполон и сознательно упрощен - я писал его в первую очередь
для моих родных и друзей, живущих за границей и очень далеких от израильских
реалий, и поэтому кое-что объяснял очень подробно и наоборот, многое опустил
(например, концепции "борьбы элит" или "революции сознания"), но я надеюсь,
что мне удалось ответить на главные вопросы и передать общую идею.

Так как текст очень длинный, для ЖЖ я вынужден разбить его на 4 части.

Реувен Блат

НАША ЖИЗНЬ С СОВЕТСКИМИ И ИЗРАИЛЬСКИМИ АНТИСЕМИТАМИ

НЕМНОГО О МОИХ ПРЕДКАХ

Моего прадедушку звали Эле-Янкель Блат. Хотя он давным-давно умер и ни его,
ни его сына - моего деда Рувима, в честь которого меня назвали, я в живых не
застал и знаю их только по фотографиям и к нашей сегодняшней истории они как бы
прямого отношения не имеют, мне хочется начать свой рассказ именно с них.


(на фото - мой прадедушка Эле-Янкель Блат)

Итак, со слов моей мамы, Эле-Янкель Блат родился и вырос в Литве в маленьком
еврейском местечке Глубоком Виленской губернии, в бедной религиозной семье.
Это был красивый человек среднего роста, черноволосый, с большой окладистой
бородой и большими умными зелеными глазами. Главным его занятием было изучение
Торы в синагоге, куда он уходил рано утром. В этом же местечке он и женился на
миловидной, доброй, светловолосой девушке с голубыми глазами. Звали ее Зайделе
и она была настоящая "зайделе" ("шелковая"). В приданое Зайделе получила
продуктовую лавку, в которой она проводила целые дни, зарабатывая семье на хлеб.
В теплые времена года это было хорошо, но зимой лавка не отапливалась и мерзлую
сельдь из бочки прабабушка доставала руками, руки замерзали и опухали и вечерами
она плакала, растирая и отогревая их. А ее муж, человек ученый и в общем-то
хороший, лавкой не занимался и приходя из синагоги, задавал лишь один, но самый
главный вопрос: "Зайделе! Из дос вос чу эсен?" (Есть что покушать?). Так они и
жили, с трудом сводя концы с концами, и вырастили трех детей: дочь Софью и двух
сыновей - Моше-Лейба и Рувима.

Мой дед Рувим Блат уже в 14 лет ушел из родительского дома и переехал в г.
Екатеринослав (ныне Днепропетровск), где поступил к пожилому доброму еврею
рабочим на маленькую фабрику по изготовлению из папиросной бумаги книжечек для
курения. Хозяин хотел женить его на своей дочери и передать ему дело, но
самостоятельный дед сам нашел себе невесту - очаровательную и весьма
образованную девушку Клару (Хаю-Крейну) Гибгот из Кобрина, мою бабушку.
К тому времени у него уже воспитывалась его племянница Хася (ставшая потом женой
известного врача, во время войны главного офтальмолога Юго-Западного фронта,
профессора Айзика Кроля). Я не случайно упоминаю здесь Хасю, так как дедушка и
бабушка сделали очень много доброго для Хаси и она отплатила им сторицей -
спасла деду жизнь. А дело было так - к началу революции дед Рувим уже крепко
стоял на ногах, ушел от хозяина, открыл свою маленькую фабрику и купил
несколько "доходных" домов. У него работала в основном еврейская молодежь, своих
работниц он выдавал замуж, а рабочим помогал деньгами, часть из них "ушла в
революцию" и несколько потом оказались в охране у Ленина. До революции
екатеринославская еврейская община была очень бедной и дед стал одним из
руководителей общины и председателем третейского еврейского суда. Дед был
образованным талмудистом, умным, честным и справедливым человеком с юридическим
складом ума, хорошо знал законы и мог бы многого достичь, если бы получил
формальное образование. Правда, характер у него был жесткий и непростой.


(на фото - дедушка Рувим Блат и бабушка Клара-Хая Блат в 1926 г., Бердянск)

Однажды община купила муку для своей бесплатной столовой у каких-то кулаков,
на деда донесли, арестовали и тут же приговорили к расстрелу. Хася побежала к
близкому родственнику-большевику Гавриилу Шенкману, но тот наотрез отказался
защищать "буржуев" (а самого Гавриила, с которым наша семья больше не общалась,
арестовали в 37-м, страшно били и издевались, он ничего не подписал, просидел
20 лет, с трудом ходил и умер вскоре после освобождения).
А Хася ночью выехала в Москву, один Б-г знает как нашла там бывших дедушкиных
рабочих в свите Ленина и они дали телеграмму и отменили расстрел. И на этом
закончилась благотворительная деятельность деда в екатеринославской общине.

После этого дед решил уехать из Днепропетровска, где его слишком многие знали.
В 1928-м семья переехала в Киев, где он надеялся стать незаметным, работая
простым бухгалтером в конторе. Но в начале 30-х его все-таки нашли, арестовали
и привезли в Днепропетровск. Тогда Советская власть, покончив с нэпом и снова
не умея заработать деньги, в очередной раз "качала деньги" у населения.
Деда посадили в одиночку, кормили, не били и разрешили молиться, но потребовали,
чтобы он как уважаемый и известный в еврейских кругах человек, помог им получить
ценности у "бывших" зажиточных. Потом его выпустили и он объехал "бывших" и смог
собрал порядочную сумму денег. Но товарищам коммунистам этого показалось мало и
они вскоре арестовали и привезли в Днепропетровск и бабушку, которая просидела
месяц, им устраивали перекрестные допросы, но они не сбились в показаниях и
никого не выдали.

Судя по всему, советская власть крепко напугала деда и он весьма осторожно
держался подальше от нее, в домашнем кругу называя их "гановим, газлоним унд
жуликес" (воры, бандиты и жулики). Он вел по-возможности еврейский образ жизни,
ел только кашерное мясо и следил за соблюдением кашрута, но в полной тайне от
окружающих и соседей. В синагогу в Киеве никогда не ходил, так как там было полно
доносчиков, молился дома или ходил в домашний миньян к знакомым. Но своим детям
еврейского образования дать не пытался, вероятно понимая, насколько это
бессмысленно и опасно. Уже после войны мама узнала, что в эвакуации под двойным
дном его чемодана был спрятан лист из мезузы, ставший нашей семейной реликвией.

В 1914-м у дедушки и бабушки родился сын Мойсей, а 1924-м родилась моя мама
Зинаида, которую назвали в честь Зайделе. Ее роды были очень тяжелыми, у
бабушки было крупозное воспаление легких и кесарево сечение делал на дому друг
ее брата доктор Николай Бурденко, будущий знаменитый академик. Благодаря его
искусству выжили и роженица и ребенок, а иначе и меня не было бы на этом свете.

НА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Нет нужды напоминать какие несчастья принесла еврейскому населению первая мировая
и особенно гражданская война. И нашу семью они не обошли стороной. К сожалению,
теперь уже не у кого узнать подробности, поэтому приведу лишь два эпизода.

Во время одного из белогвардейских погромов вблизи Днепропетровска с поезда
"сняли" Йосифа Шенкмана (мужа бабушкиной тети Сони) и Соломона Саповского (мужа
бабушкиной сестры Фани) и прямо на платформе расстреляли только за то, что были
евреями. А обе тетушки остались с малыми детьми, у было одной пятеро, у другой
двое.

Вторую, почти невероятную историю рассказала папина бабушка Сима Каганова,
которая во время гражданской войны жила с многочисленными детьми на Украине
в Конотопе и с огромным трудом этих детей кормила. Как-то ворвались в ней в хату
очередные налетчики, отобрали последние запасы еды и намеревались ее убить.
Спас ее ребенок Лелик, малыш совершенно ангельской красоты с голубыми глазами
и золотистыми локонами, когда он поднялся с постели и протянул ручонки к
погромщикам, те ошалели и с криком "то ж Иусусе!" выскочили из хаты и никого в
семье не тронули. Наверное, они когда-то видели подобных ангелочков на иконах и
рука не поднялась ... А сам красавец Лелик долго не прожил, умер от скарлатины.

МОИ РОДИТЕЛИ И АНТИСЕМИТИЗМ

За свою жизнь родители успели очень хорошо познакомиться с антисемитизмом,
особенно мама, которая после эвакуации, окончания института и работы по
распределению в Прибалтике, наконец вернулась в Киев к родителям и пыталась
устроиться на работу. Промышленность тогда интенсивно восстанавливалась, заводы
монтировали вывезенное из Германии оборудование и инженеры были нужны повсюду -
но ее нигде не брали! Она рассказывала, что сложился типичный сценарий ее
трудоустройства: сначала звонишь в отдел кадров (пока не называя фамилию Блат),
говорят, что "Да, специалисты очень нужны, немедленно приезжайте." Приезжаешь -
"Ой, Вы знаете, мы только что пять минут назад взяли человека на эту работу,
оставьте нам данные, мы с Вами свяжемся" и т.д. Когда этот сценарий повторился
20, 30, 50 раз - стало ясно, что это не случайность, а их методика. После
нескольких месяцев бесплодных поисков и отсутствия денег она стала думать о
самоубийстве, но к счастью, кто-то помог и она устроилась инженером-механиком на
музыкальную фабрику (будучи специалистом по очень сложным трикотажным машинам).
Папе поначалу больше повезло, он после окончания института работал на военном
заводе в Омске и за несколько лет дорос до начальника лаборатории (там была
нехватка инженеров и евреев было совсем немного), затем переехал в Киев, вначале
работал в конструкторской конторе при той же музыкальной фабрике, где и
познакомился с мамой, а потом перешел на вновь создаваемый крупный радиозавод.
Заводом руководил папин прежний директор из Омска Матвей Котляревский, который
стоит отдельного рассказа. Он был интересной фигурой, странной смесью партийного
работника и еврея-антисемита. С одной стороны он окружил себя талантливыми
инженерами-евреями и за короткий срок наладил работу на этом заводе, выпускавшем
сложную электронно-измерительную технику. Многие ключевые технические должности
"главных" специалистов и начальников лабораторий занимали еврейские ребята и
работали они не за страх, а за совесть, часто ночуя на заводе. Папа рассказывал,
что такое положение вполне устраивало главного инженера (должность типично
номенклатурная, нееврейская) и других начальников - имея под собой умных и
преданных делу евреев, они могли быть спокойны за свои места. Мой папа тоже
работал очень много и обычно пропадал на заводе в последние дни каждого месяца,
когда они "делали план". С другой стороны Котляревский очень опасался, как бы не
подумали, что он потакает евреям и поэтому придирался к ним выше всякой меры,
что даже вызывало осуждение у нееврейских сотрудников, манеры у него зачастую
были совершенно антисемитские (в народе это называется "наш жидок другим жидам
спуску не даст!").

Однако всему приходит конец, Матвей ушел на пенсию и его преемник с новым
главным инженером в 1970 году устроили настоящий кадровый "еврейский погром" -
под соусом "сокращения штатов" одним приказом уволили около полутора десятка
евреев со всех руководящих постов (для разнообразия в список добавили белоруса
и украинку, последняя была виновата в том, что неоднократно заставала главного
инженера спящим на рабочем месте). Мой папа воевал с новым начальством как
только мог, для него это закончилось тяжелой сердечной болезнью (мерцательной
аритмией), он долгое время лежал в районной больнице и не погиб в основном
благодаря помощи опытного кардиолога Льва Давидовича Хазана. Папа с ним очень
подружился и много лет помогал ему ремонтировать и усовершенствовать тогда еще
громоздкие кардиографы и разную медицинскую измерительную аппаратуру.
Когда же папа вышел из больницы, руководство расправилось и с ним - опасаясь
увольнять его напрямую, они создали специальный новый отдел и назначили его
начальником, а потом опять слили отделы и уволили его по "сокращению штатов".
Для нас это был лучший вариант увольнения, так как не нужно было выселяться из
новой заводской квартиры, которую мои родители так много лет ждали.

Вообще мои добрые родители как-то сумели совмещать уважение к своему еврейству
с полным незнанием всего, что с этим еврейством было связано и поэтому никакого
еврейского воспитания или образования я не получил; вершиной еврейской учености
для нас были Фейхтвангер и Зенон Косидовский. Хотя папа занимал довольно высокий
пост главного конструктора крупного завода, он сумел не вступить в партию и
держаться подальше от всей этой партийной грязи. При этом родители были вполне
лояльны советской власти, я не припоминаю до начала 80-х годов, чтобы мы слушали
"голоса" или сильно критиковали систему, просто интуитивно брезговали ею. Мы не
знали абсолютно ничего об Израиле и были от него очень далеки, я хорошо помню
сообщения радио в 68-м о входе советской армии в Прагу, но о шестидневной войне
я услышал лишь намного позже (в отличие от семьи жены, где эта тема обсуждалась
и была в центре внимания).

АНТИСЕМИТИЗМ В ШКОЛЕ И В ИНСТИТУТЕ

Вообще-то борьбу с антисемитизмом я начал очень рано, будучи моложе Герцеля и
Жаботинского (правда и результаты у меня чуть поскромнее). Но зато я сразу же
осознал значение печатного слова и важность конспирации! А дело было так -
мое детство прошло в центре Киева на Бульваре Шевченко, недалеко от бывшего
Евбаза (Еврейского базара, на его месте затем построили площадь Победы и цирк).
В младших классе у нас образовалась довольно большая группа еврейских детей
и еще большая группа антисемитов, которую возглавляла некая Таня, достойная
дочь милицейского полковника. Уж не помню как, но обижала она нас изрядно,
поэтому вдвоем с подружкой по фамилии Эстер (тогда я, конечно, еще не понимал
символичности этого имени) мы решили ей круто отомстить, забрались в
заброшенный дом, там вырезали буквы из газеты "Известия" и наклеили их на
лист бумаги. Так как мы не знали, как правильно писать слово "антисемитка"
(и не уверен, что вообще знали тогда такое слово), то соорудили нечто-то вроде
"Танька, ты гадкая ДУРА! Берегись!" и подложили ей в портфель. Был большой
переполох, полковник приходил разбираться в школу, но мы с Эстер сумели тогда
коварно затаиться и нас не вычислили.

Дальнейшее знакомство с антисемитизмом перешло в разряд обыкновенного мордобоя,
причем доставалось всегда почему-то именно моей еврейской морде. Мы переехали
в заводской район, где евреев было совсем мало, и там меня лупил целый класс.
Были дни, когда я боялся идти в школу и возвращаться домой, так как за мной
охотилась группа "энтузиастов", которые объясняли мне, что я парень хороший
(весь класс у меня списывал), но жид и поэтому они когда-нибудь меня убьют.
Закончились эти мучения после показательной драки, когда я сцепился с одним
жлобом, который здорово меня избил, но я пришел в такую ярость, что ему
тоже изрядно досталось; тогда они видимо поняли, что удовольствие пускать
жидовскую кровь стало слишком дорогим. При первой возможности родители
перевели меня в математическую школу, там евреи составляли четверть класса
и были лучшими учениками, поэтому в классе антисемитизм не чувствовался, но
этот недостаток компенсировала наша директриса, преподававшая нам русскую
литературу. Был 1974 год и из нашего класса уезжал в Израиль мальчик по
имени Гриша, я с ним общался мало и узнал об этом как раз на уроке литературы,
когда наша директриса разоралась не на шутку: "Мы своей грудью евреев от
фашизма прикрывали, мы их спасали, а они в Ташкенте отсиделись, добра нахапали
и сейчас предают и бросают нас, сионисты проклятые" и т.д. (судя по этому "мы"
она была большая героиня, а сама-то родилась перед войной).

Но при этом директриса была отнюдь не дурой и отлично использовала тот факт,
что у нее было полно евреев-отличников. Благодаря ей мой выпуск был рекордным
в Киеве - 8 медалистов из одной периферийной матшколы, включая 5 только из
моего класса. С математикой у меня не было никаких проблем, но с насквозь
политизированной литературой было не все гладко - через неделю после выпускного
экзамена поздно вечером директриса вызвала потенциальных медалистов в школу,
и шипя от злобы, вручила наши сочинения (уже с правками и замечаниями) и
потребовала за ночь улучшить, переписать и отдать ей для проверки в районо.
По-видимому, "свой" человек в районо успел проверил эти сочинения и нашел ряд
недостатков, которые могли бы повредить получению медали - вот нам и дали
на дому внести исправления - чистейшей воды фальсификация выпускного экзамена.
Серьезных грамматических ошибок у меня не было и тема была самая нейтральная
(рассказы Чехова, только чтобы не писать о руководящей роли сами-знаете-кого),
но потребовали - переписал. Говорят, что и по математике некоторые ребята свои
работы переписывали. Так советская власть делала медалистов на "заказ",
а премудрая директриса по протекции стала Героем СоцТруда и вскоре ушла в
министерство на повышение.

В отличие от Ленинграда, где при хорошей подготовке было реально поступить в
большинство институтов, на Украине евреев было намного больше, а поступить почти
невозможно. Приведу два примера: моя хорошая подружка (записанная русской
"еврейка по папе", о чем почти никто не знал) училась на мехмате Киевского гос.
Университета им. Тараса Шевченко. С ее слов на всех курсах мехмата в конце
семидесятых училось ровно два еврея, оба попали туда по очень большому "блату".
Подобная ситуация была и в Политехническом, якобы крупнейшем институте Европы
(и наверное, самом плохом и слабом). Это был целый город и в нем была своя
большая поликлиника, в которой заведующей отделением работала близкая подруга
моих родителей. У нее лечились многие начальники и деканы факультетов. Когда ее
сын и мой друг детства должен был поступать, она переговорила со многими своими
пациентами и они готовы были ей помочь чем угодно, но взять еврейского мальчика
в Политех - "Нет, это от меня не зависит, это почти невозможно". В конце концов
она дошла до самого ректора и он в виде огромного одолжения согласился принять
ее сына на самый непрестижный горный факультет, куда никто не хотел поступать.
И все это происходило в 3.5-миллионном городе, где евреев было от 100 до 200
тысяч! (количество евреев нигде не публиковалось, народ делал примерные оценки).
Почти все их дети получали высшее образование и лишь считанные единицы могли
сделать это в своем родном Киеве. Аналогичная ситуация была и в Одессе.
Приемные комиссии запросто заваливали кого угодно, при необходимости они могли
сами вписать несколько лишних запятых в сочинение, потом жирно зачеркнуть их
красными чернилами и поставить тройку. Я даже знал талантливого парня, лауреата
республиканской математической олимпиады, которого издевательски "срезали" на
устном экзамене по математике - поставили двойку или тройку.

Несмотря на медаль и отличные знания, поступить в институт в Киеве у меня не
было абсолютно никаких шансов и поэтому отправились в Ленинград, где мой папа
закончил институт за 30 лет до меня и у него остались друзья. Так что я поступал
"по блату" и прошел, сдав физику на пятерку. При честных экзаменах и с моей
подготовкой не нужен был бы никакой "блат", но "береженого Б-г бережет", а в
случае непоступления я бы сразу ушел в армию - и вполне вероятно в Афганистан.
А так через пять с половиной лет я стал инженером и заодно младшим лейтенантом
запаса. В год окончания моей учебы офицеров в армию брали в основном по желанию,
так что я спокойно остался работать на гражданке.

Как это ни удивительно, евреев в наш институт брали, хотя он имел явно военную
тематику (авиация и ракеты), у нас на потоке их было 8-9 человек из ста.
Некоторых на приемной комиссии пытались отговаривать и запугивать провалом,
но у тех, кто проявлял настойчивость, был неплохой шанс поступить. В институте
мне запомнились всего несколько случаев явного антисемитизма, например, я и
несколько других евреев, лучших в учебе, почему-то самыми последними получили
общежитие (до этого два года я маялся по съемным квартирам, причем на последней
квартире симпатичные хозяева оказались связанными с некими уголовниками и меня
оттуда буквально вышвырнули, еше хорошо, что удалось уйти невредимым и забрать
свои вещи). Были и другие явные проявления антисемитизма в быту и в общежитии и
особенно при распределении всяких благ. Например, я два года подряд имел полное
и законное право получать "ленинскую" стипендию (100 руб), но мне ее под разными
надуманными предлогами так и не дали. Но собственно в учебе я никакого явного
антисемитизма не чувствовал и закончил институт с отличием ("красным" дипломом).

Мое распределение и возвращение домой в Киев должны были пройти вполне гладко,
так как я был отличником, специальность была очень популярной и папа организовал
мне письмо-запрос с его завода в Киеве. Но в последний момент вышла какая-то
бюрократическая нестыковка между министерствами и тогда мой научный руководитель
сумел устроить мне аналогичный запрос с другого киевского предприятия, прямо
соответствующего профилю института (это был большой военный завод). С письмом
я приехал в Киев и пошел устраиваться по месту распределения; к счастью я уже
хорошо помнил, как когда-то искала работу моя мама, и был готов к "сюрпризам".
Мой завод находился безумно далеко от родительского дома, нужно было добираться
часа два четырьмя видами транспорта и приехав туда в первый раз, я уже пожалел
о своем назначении. В отделе кадров меня встретили очень недоуменно и сердито:
"Вы нам не нужны и мы Вас не вызывали!". "Но как же, вот тут черным по белому
написано, что Ваше министерство меня направило и я обязан у Вас отработать.
А кроме того, на улице прямо у входа написано большими буквами, что Вам нужны
инженеры по электронике и компьютерам, а это моя специальность", "красный
диплом" и т.д. Но кадровики твердо отказали мне, сказали, что мое распределение
- это ошибка и они сами разберутся со своим министерством, а я должен подождать,
пока мне оформят новые документы. Все было совершенно ясно, но я решил играть
роль наивного дурачка до конца - ну почему же все-таки они именно меня не берут,
когда им нужны такие специалисты? Ответ был прост и незатейлив: "Но Вы же ведь
отличник и стало быть умный человек - Вы должны нас понять. Да, специалисты нам
нужны, но мы выпускаем серьезную продукцию и лично Вы нам не подходите! Почему?
Но Вы же умный человек и должны понимать ...". И так до бесконечности, пока не
надоест спрашивать. Вежливые ребята, ведь не скажут прямо: "жидов-с не берем!"

История эта затянулась на долгие месяцы, и только через полгода, после почти
бесконечных звонков и наездов туда мне наконец вручили письмо из министерства,
где сообщалось, что мое распределение аннулировано и я имею право "свободного
трудоустройства" - и оказывается, это удивительное гуманное решение было принято
по "моей просьбе" и "учитывая мое состояние здоровья". Поистине нет предела
лицемерию советской системы!

В принципе такой поворот меня вполне устраивал, не нужно было тратить по 4 часа
в день на поездки на работу, где меня так не хотели и где не было никаких
перспектив, кроме допуска к секретным документам и невозможности потом уехать за
границу. Хотя в тот момент я никуда ехать еще не собирался, возможность избежать
контактов с "первым отделом" дорогого стоила. Но устроиться мне самому "с улицы"
инженером было практически невозможно и начались поиски работы через всех друзей
и знакомых. Естественно, что я не привередничал и был готов на любую работу
более или менее по специальности, зарплата и условия вообще не имели значения.
К тому времени кто-то из наших соседей уже донес в милицию, что я не работаю и к
нам зачастил молоденький милиционер по поводу моего тунеядства. В очередной раз
после его назойливых вопросов "почему это Ваш сын не устраивается на работу?"
мой папа разозлился: "Если ты говоришь, что так легко устроиться на работу, вот
и возьми парня, пойди с ним на любой завод и устрой его - мы тебе только спасибо
скажем. Но ты не сможешь, потому что евреев никуда не берут!" "Не може буты" -
сказал милиционер, но искать мне работу не стал и прекратил к нам ходить.

В конце концов после нескольких месяцев поисков (и это в огромном городе,
столице республики, где тысячи предприятий и организаций нуждались в инженерах)
меня взял к себе зять папиного близкого друга, причем я попал в одну из самых
еврейских конструкторских организаций, где кажется только уборщицы, директор и
главный инженер не были евреями. Работа была довольно интересная, без всякой
"военки" и режима секретности и соответственно с очень низкими зарплатами и
без премий, зато с длительными командировками в довольно глухие места. В Киеве
было несколько таких "еврейских заповедников", в двух подобных работала моя
мама и жена Инна. По-видимому ЦК понимало, что раз есть евреи и они как-то
получают высшее образование, то все же где-то они должны работать ...

Распределение жены достойно отдельного рассказа. Она училась на соседнем со мной
факультете и получила довольно загадочную специальность "инженер-системотехник".
(т.е специалист по АСУ - автоматизированным системам управления, тогда особенно
модное направление и панацея от всех бед социализма, из них потом чаще всего
получались программисты). Мы познакомились еще на приемных экзаменах и дружили,
но тогда еще никаких планов на будущее не строили. Знакомств в техническом мире
у ее семьи не было, поэтому было очевидно, что ее загонят по распределению в
какую-нибудь глухомань. Однако действительность превзошла все наши ожидания.
Когда она вошла в зал, где сидели представители министерств и декан факультета
предложил найти достойное место одной из лучших студенток по фамилии Горенштейн,
установилась долгая тишина. "А может быть в Сарапул?" - спросил кто-то, и пока
Инна судорожно соображала, а где вообще находится этот Сарапул, другой голос
строго ответил: "Ну что Вы, это же военное предприятие, мы никак не можем".
Несмотря на призывы декана, ей вообще ничего так и не предложили и она вышла с
комиссии в слезах и без направления. Насколько я помню, других евреев с наших
факультетов все же как-то распределили, наверняка не без "домашних" заготовок и
предварительных договоренностей.

Эта история возмутила одного из замдеканов, немолодого поляка, который пострадал
от советской власти во время войны и симпатизировал евреям. Он пообещал помочь
и устроить ее в Ленинграде или его окрестностях. Это было просто сказочное
предложение, но прошло месяца полтора, как он вызвал Инну и очень смущенно
сказал, что он конечно знал, что есть сильный антисемитизм, но никак не думал,
что до такой степени! "Понимаешь" - сказал он - "я проработал в промышленности и
науке десятки лет, у меня довольно большие связи с разными начальниками, я
обзвонил массу людей и ни один, ни один! не согласился тебя взять. Вначале как
бы даже соглашаются, но услышав фамилию, сразу же категорически отказывают."
В конце концов Инна тоже получила "свободный диплом" и ее смогла устроить к себе
родная тетя, которая работала в Киеве инженером в проектном институте. Благодаря
этому стечению обстоятельств наша дружба возобновилась и через год мы поженились.

ИМЕНА, ФАМИЛИИ И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ

Типичным результатом антисемитизма стали изменения и конформизм в именах. На
словах советская власть поддерживала все исконно народно-национальное и трудно
представить, чтобы, скажем латыши, татары, армяне, чуваши или грузины совсем
перестали называть своих детей национальными именами. Другое дело, что в условиях
всеобщей русификации такие имена нередко заменялись русскими или переделывались
под русское звучание. Евреи, как всегда, бежали "впереди паровоза" и всего за
два поколения полностью и окончательно освободились от своих национальных
имен - как по собственной инициативе, так и под сильным давлением среды.
Поэтому евреи поколения моего дедушки (т.е рожденные до революции) практически
всегда носили настоящие еврейские имена, их дети уже очень часто получили (или
позже сменили) русские имена и наконец мое поколение почти поголовно названо
русскими именами.
При этом те, у кого были подлинно-еврейские имена и отчества, меняли их на
относительно похожие, но русские - так мой дедушка из Моисея Лейбовича стал
Михаилом Львовичем, а папа - соответственно Михайловичем вместо Моисеевича,
другой дедушка - Рувимом Ильичем (вместо Эльевича), дедушку жены звали Колей
или Николаем Семеновичем вместо Куны Шмулевича, а моего тестя - тоже Миколой
Семеновичем вместо Моисея Соломоновича. Происходила и русификация фамилий -
так моя бабушка из рода Каган стала Кагановой.

Например, меня хотели назвать в честь незадолго до этого умершего деда Рувима
("Рувим" - идишское звучание древнееврейского имени "Реувен", родоначальника
одного из 12 колен израилевых). Но когда родители назвали такое имя в районном
загсе, им ответили что в официальном списке имен (советских "святцах") такого
имени нет, но если Вам так хочется на букву "Р", то есть красивые русские имена -
Роман, Ростислав, Руслан и т.д. Возможно, что если бы родители заупрямились,
то и смогли бы настоять на Рувиме, но может быть и нет. И насколько я знаю,
родственники советовали им не выпендриваться: "Только недавно закончилось дело
врачей, евреев и так не любят, а тут еще испортите ребенку жизнь" - в общем
хорошо можно себе представить, что им тогда советовали.

С первого взгляда - что в этом такого плохого? Действительно русскому человеку
очень трудно произносить этих совершенно непонятных ему Залманов Давидовичей,
Моисеев Лейбовичей и Кун Шмулевичей, трудно и чуждо. Как понятно и стремление
самих евреев не выделяться, стать "такими, как все народы". Но как раз
другие народы гораздо сильнее сопротивлялись наступлению на свои национальные
ценности - вряд ли грузин по имени Ираклий допустил бы, если бы его
переименовали в Юрия! А во-вторых, с водой был выплеснут и ребенок - вместе с
библейскими именами советские евреи потеряли само чувство своего еврейства,
они начали стесняться и избегать его. Имя - великая сила, оно влияет на
самоощущение и самоуважение, оно в немалой степени определяет характер и судьбу.
И поэтому недавно вернув себе имя Реувен, я вдруг почувствовал себя свободнее!

Весьма многие евреи старались поменять себе национальность (особенно в
неразберихе во время и после войны) или уж по крайней мере записать детей
неевреями, особенно при смешанных браках. Не берусь никого судить, но
нередко это получалось глупо, неуклюже, а иногда просто неприлично и смешно.
Неуклюже - когда мамин начальник с типично еврейской родней и фамилией Несин был
записан украинцем и всем рассказывал, что "Несин" означает "Не-сын" такого-то.
Но окружающие-то прекрасно знали, что он гораздо больше еврей, чем украинец.
А смешно - когда славный паренек с совершенно еврейской внешностью и фамилией
Иерусалимчик был записан русским. И я точно знаю, что эта маскировка очень
не нравилось коренному славянскому населению, никто не любит приспособленцев.
(автоматически написал "коренному", а сам подумал - а кто это? Вот недавно
узнал, что бывшее еврейское гетто в Праге существовало на месте старинного
еврейского поселения, которое уже в 8-9 веке имело синагоги и миквы, а чехи
как народность тогда еще не сложились. То есть получается парадокс - евреи
жили на территории Чехии до появления ... чехов! Чешские историки это знают,
но аккуратно стараются не замечать - а вдруг мы потребуем присоединить Чехию
к Израилю? И недаром Сталин приказал уничтожать все исторические памятники
хазарского периода - а то неудобно получается - население Поволжья молилось
еврейскому Б-гу и читало на иврите в ту эпоху, как древнерусский народ
только-только образовывался и еще поклонялся языческим божкам!)

Замечательный парадокс заключается в том, что хотя уже в третьем поколении
советских евреев не осталось ни еврейских имен, ни еврейских знаний, ни кип
на головах, но, слава Б-гу, в четвертом поколении, которое должно было стать
совершенно нееврейским, мы - снова религиозные евреи с религиозными детьми!
И как, наверное, радуются этому на том свете мой дед Рувим и прадед Эле-Янкель!
И хотя таких, как моя семья и мои друзья, относительно немного в почти миллионном
море репатриантов из СССР, именно в этой узкой прослойки уже сегодня формируется
новая русскоязычная элита Израиля. Другие, возможно, лучше устроятся в жизни и
будут больше зарабатывать, чаще мотаться по миру, изысканней одеваться и есть,
но - не сомневаюсь - наша жизнь будет духовнее, глубже и интереснее.

Не хочется впадать в деланный пафос, но когда иногда меня спрашивают знакомые,
зачем нам нужны все эти старомодные предрассудки и ограничения, которые делают
еврейскую жизнь такой ужасно неудобной - и этого нельзя, и другого, и третьего
нельзя! - я отвечаю им и самому себе так - несколько тысяч лет все мои предки
жили только так и не хотели иначе, потом эта цепочка была принудительно прервана
на 2-3 поколения, у которых почти не было выбора и возможностей сохранить
еврейство, - но я - зная это и имея сегодня возможность выбора - как могу я
сознательно разорвать эту цепочку насовсем? Какое я имею право фактически
решиться отрезать свою маленькую веточку от древнейшего народа? И для меня
почему-то очень важно, что скажут обо мне и моей семье эти давно уже умершие
предки; странно, правда?

Продолжение следует