НАША ЖИЗНЬ С СОВЕТСКИМИ И ИЗРАИЛЬСКИМИ АНТИСЕМИТАМИ (Часть 2)

ОБЫКНОВЕННЫЙ БЫТОВОЙ АНТИСЕМИТИЗМ

Вообще антисемитизм и в Киеве, и в Ленинграде как бы незримо витал в воздухе и
не замечали его только те, кто этого сам не хотел или ни к чему не стремился.
Наверное устроиться на завод рабочим мог и еврей без всякой протекции, но отнюдь
не инженером. Это не значило, что евреи не работали во всех возможных местах,
один Б-г знает, как они туда попадали и пролезали. И работали они как правило
очень хорошо, а ведь кому-то надо было и работать.

В быту антисемитизм проявлялся не очень часто, но зато ярко. Например, едет моя
мама в Киеве с работы в трамвае, подваливает к ней вдрызг пьяный мужик и орет:
"А ну убирайся, старая жидовка, уступи место украинскому народу!" И конечно, ни
один пассажир не вмешался, пришлось маме уйти. Или когда Инна незадолго перед
рождением второго ребенка стояла в очереди в овощном ларьке, а продавщица ей
демонстративно подала совершенно гнилую капусту, Инна попросила заменить, а та
ей: "А таким как ты, я бы вообще ничего не давала, скажи спасибо и за это!" И
вся очередь одобрительно гогочет, дескать правильно сказала, так жидовке и надо.
Это ведь только в книжках пишут про чуткое и уважительное отношение к беременным
женщинам... В таких случаях не повоюешь, надо или бить морду всей стране, или
уезжать.

Иногда можно было много лет общаться с человеком и все шло хорошо, но потом все
же его антисемитизм вдруг неожиданно проявлялся. Так в школе, где меня поначалу
сильно били, евреев почти не было и я подружился с одним украинским парнем.
Родители его тоже были инженерами, мы оба увлекались всякими моделями и
электроникой, нам было интересно общаться и я часто и подолгу бывал у него дома.
И вдруг при каком-то споре, перешедшем в ссору, когда у него закончились все
нормальные аргументы, он вдруг крикнул что-то насчет моей "жидовской морды".
Помню, я был совершенно потрясен этим - столько лет дружили и стало быть всегда
он воспринимал меня не как равного, а как нечто низкосортное и неполноценное!
Конечно, я перестал с ним общаться, позже он приходил мириться, но такие
глубокие обиды никогда не прощаются и не забываются. Антисемитские высказывания,
как и любая форма расизма, задевает в людях какие-то очень глубокие и особо
важные "струны", можно простить человеку почти любое ругательство и оскорбление,
но только не это, здесь что-то глубоко "биологическое". И все, что угодно, при
желании можно изменить в себе, но только не национальность, это уже от Б-га.
По-видимому, это главная причина, почему даже вполне ассимилированные евреи
стараются держаться друг друга и обзаводятся в основном еврейскими друзьями и
приятелями - мы чаще всего не можем выбирать себе сотрудников или соседей, но
хотя бы в своем близком кругу интуитивно стараемся избегать людей, которые могут
нас так глубоко оскорбить и обидеть, как антисемиты.

Меня всегда удивляло, что для антисемитизма совсем не нужно сталкиваться с
евреями и как-то страдать от них. Множество примеров тому я получил, когда мы
поселились в новой кооперативной квартире в совершенно новом микрорайоне.
Большинство квартир в нашем доме принадлежало какому-то заводу на окраине города
и туда набирали неквалифицированных рабочих целыми селами. Казалось, все наши
соседи являются родственниками друг друга, все ходили друг к другу в гости и
носили самогон в трехлитровых банках. Я почти уверен, что в своих селах в
Киевской области им никогда не приходилось сталкиваться с евреями, однако
распознавали нас они совершенно безошибочно. Большинство соседей для меня были
на одно лицо, но нас, единственных евреев в микрорайоне, по-видимому, знали все.
Когда нас навестила институтская подруга жены, девушка с совершенно яркой и
типичной еврейской внешностью, уже возле лифта ей сказали: "Вам на седьмой этаж,
направо". Та изумилась: "А откуда Вы знаете, куда я иду?" "А шо ж тут знать,
других ваших тут немае" - ответили ей.

По понятным причинам мы держались обособленно и с соседями общались немного. Нас
очень удивляло, что некоторые соседи заводили длинные разговоры и явно хотели
попасть в нашу скромную двухкомнатную квартиру. В отличие от соседей, где вскоре
начали выстраиваться мебельные "стенки" и комнаты были завешаны коврами, у нас
было очень бедно и голо (на две зарплаты в 120 рублей и при необходимости
платить взносы за кооператив особо не разгуляешься), а из мебели преобладали
книжные полки и был только один ковер, подарок нам на свадьбу. А много позже от
подвыпившего соседа мы узнали, зачем они так рвались в нашу квартиру -
оказывается среди этих деревенской публики прошел слух, что у жидов очень
шикарная обстановка, а свое богатство они прячут в золотых кирпичах в стене под
коврами (очевидный перепев "золотых гирь", а-ля Паниковский?). Поэтому умные
соседи так "ели" глазами наши обои и вслух удивлялись отсутствию ковров!

Однажды я наглядно познакомился с "детским" антисемитизмом. Возле дома играли
мальчишки лет семи, один из них забрал у другого игрушку и обиженный кричал ему:
"Васька жид! Васька жид!" Я присел перед ним и осторожно спросил:
"А что, Васька и взаправду жид?"
"Не дяденька" - ответил он - "он наш, он не жид, но жидится и дерется!"
"А кто такие эти жиды? А ты их боишься?"
"А кто ж их не боится? Мамка с татком говорили, что то самые поганые люди на
свете"
"А ты их когда-нибудь видел?"
"Не, не видел. А мамка с татком видели"
"А меня ты боишься? (смотрит очень подозрительно) А ведь я тоже жид".
На этом мой эксперимент закончился - он вскочил и убежал, надо полагать, что
страх перед жидами уже крепко сидел в нем.

Иногда удивляешься, что эти необразованные и многопьющие соседи знали наше
будущее гораздо лучше нас самих. Так однажды в 86-м году я случайно услышал как
наша малосимпатичная соседка Нина разговаривает с моим четырехлетним сыном:
"А как тебя зовут, хлопчик ?"
"Женя" (он тогда заметно заикался и картавил)
"А может не Женя, а Беня?"
"нет, тетя, меня зовут Женя"
"Не, наверное все-таки Беня! Ты - Беня"
И ведь как в воду глядела! В Израиле имя Женя труднопроизносимо и "не пошло", в
школе его вскоре переименовали в Бени, и теперь это стало его настоящим именем.

Нужно сказать, что несмотря на все барьеры, несколько раз соседи помогали и
выручали нас. Мы тоже никогда не отказывали людям в помощи и наверное они как-то
это ценили. Та же соседка, женщина совершенно простая и необразованная, видимо
интуитивно поняла, что мы не подходим под стереотип "богатеньких жидков с
загребущими ручками" и пару раз приятно удивила нас очень человечным отношением.
Кажется, соседи даже искренне жалели, когда мы уезжали.

ПЕРЕСТРОЙКА И РЕШЕНИЕ УЕХАТЬ

Кажется, я любил свой родной Киев и еще больше Ленинград, где мы учились в
институте, но лояльность власти странным образом сочеталась со ощущением
отторженности и "чужеродности" окружающему меня народу и стране, с ранней
молодости у меня было смутное предчувствие, что мы когда-нибудь уедем на Запад,
хотя долгое время я ничего активного для этого не делал, языки не учил и не
пытался ускорить события.

В 1986 году буквально сразу после Чернобыля мы переселились в новую двух-
комнатную кооперативную квартиру, которую удалось получить, так как Инна
считалась "иногородней" и имела права, которых не могло быть у меня, коренного
киевлянина. Это было почти чудом, мы были молоды и самостоятельны и назло всем
недругам жизнь была прекрасна. Поэтому когда началось брожение еврейских умов
"ехать-не ехать", мы поначалу не спешили. Я даже соорудил себе некую теорию, что
уезжают в основном те, у кого нет чего-то очень важного - квартиры, работы,
семьи (и в какой-то степени это было действительно так), но у нас все это есть!
Но это была глупая и трусливая теория, так как самого главного - равноправного
человеческого отношения к себе - для нас в этой стране не было и не могло быть.
Вскоре вокруг стал образовываться вакуум - так много друзей и знакомых пришло
в движение. Даже те, кто никуда не собирались, стали задаваться вопросом
- если вся наша среда уедет, с кем мы останемся?

Дополнительным стимулом для нас стала Чернобыльская авария. По сути Чернобыль
представлял собой то, что сегодня называют "грязной бомбой". Будучи немного
знакомыми с дозиметрией и понимая серьезную опасность происходящего, не веря ни
одному слову официальных властей, мы вскоре построили себе радиолюбительский
дозиметр, следили за ситуацией и даже старались контролировать подозрительные
продукты питания (что в домашних условиях весьма сложно). До аварии мы очень
любили бывать на природе и часто ездили в лес, но теперь достаточно было
посмотреть, как ведет себя стрелка дозиметра при приближении к любой зелени,
чтобы отбить последнюю любовь к киевской природе. Появилась даже идея переехать в
Прибалтику поближе к нашим любимым родственникам и я усиленно пытался поменять
наши две квартиры на Ригу, Таллин или Вильнюс, но к этому времени Киев уже
настолько низко котировался, что из этого обмена так ничего и не вышло.

В конце 80-х в воздухе так явно запахло либерализмом и незнакомой дотоле
свободой, что я позволил себе поддаться этой иллюзии; помню, как до глубокой ночи
зачитывался разоблачительными статьями в "Огоньке" и очень зауважал ее главреда
Виталия Коротича (к тому же он достойно вел себя после Чернобыльской аварии и
был весьма популярен в народе). Приближались очередные выборы каких-то народных
депутатов, наш Подольский район традиционно выдвигал кандидатуру первого
секретаря райкома партии, обычного жлоба и антисемита. В меня как будто бес
вселился, я походил по разным отделам нашего КБ и втихаря поговорил со знакомыми
людьми и на общем собрании нашего не очень большого "трудового коллектива"
предложил кандидатуру Коротича. К полному изумлению начальства за Коротича
проголосовало большинство и что еще неожиданнее - представителем коллектива на
районную конференцию избрали меня, а не парторга, как это было всегда.

На этой конференции я получил замечательный урок. Собралось несколько сот
крепких и пузатых украинских "дядьков", все парторги или директора предприятий
района, все друг с другом знакомы, друг другу зятья и кумовья - и один я, худой
беспартийный еврей, рядовой инженер, "никто, ничто и звать никак". Конечно, о
моем кандидате даже не упомянули и единогласно выбрали депутатом того самого
"первого". Вернувшись домой, я сказал жене, что никакой надежды на серьезные
изменения в этой стране нет, из перестройки ничего не выйдет и нам действительно
нужно уезжать. Правда, куда ехать было не вполне очевидно, большинство наших
знакомых и друзей собирались в Америку, но пока мы раздумывали, Америка
"закрылась" и так мы стали "сионистами поневоле".

Мы заказали "вызов" в нескольких местах и передали наши данные в Израиль с
уезжавшими друзьями. Несколько месяцев реакции не было и я начал волноваться -
почему нас никто не вызывает? Интересный психологический эффект - то никуда
ехать не собирался и вызова не просил, то вдруг приспичило - и подавай вызов
немедленно! В результате мы явно пожадничали и вместе с родителями получили
4-5 вызовов подряд. Мы подали в ОВИР первый же вызов от имени некой Тамары
Виноград. Я так и не узнал - реальное ли это лицо (и знала ли она она о нас)
или Сохнут пользовался вымышленными именами и адресами?

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ЕВРЕЙСТВОМ

Как я уже говорил, тогда мы были очень далеки от настоящего еврейства и даже
толком не знали, что нам можно и что нельзя есть, когда и какие праздники
отмечаются и я никогда прежде не бывал в синагоге. Правда, на Новый еврейский
год и Песах мама готовила несколько традиционных блюд, которым ее научила
бабушка, но все это праздновалось скромно и почти незаметно. В Киеве еврейская
жизнь подавлялась в самом зародыше и несмотря на очень многочисленное еврейское
население, общины как таковой не было, в отличие от Москвы, Питера и Прибалтики.
В октябре 1967 г. в Риге на свадьбе моего двоюродного брата Лени Блата мой папа
познакомился с неким фотографом-сионистом, который целый вечер папу "охмурял".
Оттуда папа привез небольшую странную фотографию - какие парни с ружьями танцуют
странный танец возле какой-то стены, что бы все это значило? Смысл снимка стал
понятен нам только в Израиле - это менее известный вариант знаменитого фото
десантников у Западной Стены, после освобождения Старого города в Шестидневную
войну. Но тогда мы о Западной Стене даже и не слыхали и поэтому ничего не поняли.

Ближе к отъезду нас наставил на путь истинный мой институтский друг Игорь (ныне
Исраэль) Спектор. Его семья жила в Одессе и для Спекторов вопросы "ехать или не
ехать?" и "куда ехать?" вообще не вызывали сомнения. Как человек талантливый и
увлекающийся, Исраэль не просто сам готовился к отъезду, но и создал у себя дома
что-то вроде еврейской библиотеки и освоив начальный иврит, стал сам его
преподавать. Узнав обо всем этом, я взял отпуск и на неделю поехал в Одессу.
Кроме подборки словариков и учебников самого начального иврита из Одессы я привез
новые замечательные впечатления. Меня повели на встречу субботы в какую-то семью,
там собралась очень симпатичная еврейская молодежь и обстановка была праздничная
и душевная. Все это мне очень и очень понравилось, хотя по-прежнему мы имели об
Израиле лишь самое смутное представление


(на фото - наши близкие друзья Исраэль и Катя Спектор)

Мое дремучее невежество в еврейских делах иногда причиняло обиды. Так однажды
мне дали координаты какого-то еврейского активиста и я позвонил ему в пятницу
вечером. Я смутно понимал, что в субботу нельзя работать, но не догадывался, что
Шаббат начинается в пятницу вечером и что в Шаббат нельзя заниматься делами и
говорить по телефону. Поэтому я был совершенно ошарашен, когда "активист" грубо
накричал на меня и бросил трубку. Конечно, по сути он был прав, но вместо хамства
он должен был просто объяснить мне мою ошибку и предложить позвонить в другой
день. Я очень обиделся и больше к нему не обращался. Такие "активисты" могли
только оттолкнуть от иудаизма.

Перед отъездом Спекторы приехали в Киев попрощаться и оставили нам еврейскую
детскую литературу и брошюрки по еврейским праздникам. Помню, как я соорудил из
деревянных планок Хануккию с отверстиями под 9 свечей и как мы ее торжественно
зажигали в своей новой квартире. Вскоре я нашел преподавателя иврита, который на
дому учил по уже знакомому учебнику "Иврит хая", но конечно, на занятиях мы
говорили не только о грамматике иврита, но об Израиле и нашей будущей жизни там.
К сожалению я потерял связь со своим первым преподавателем по имени Женя, это был
очень славный и про-еврейски настроенный молодой человек. И еще мы стали
регулярно слушать русские передачи "Голоса Израиля" - в первую очередь новости,
но особенно нас трогали всегда немного печальные исторические рассказы Филиппа
Кана из серии "Не позабыть рассказать".

Позже моя Инна тоже пошла учить иврит, к этому времени запреты на преподавание
иврита была снята и открывались почти легальные учебные курсы. Помню, что мы
несколько раз возили старшего сына (ему было около 8 лет) на детские занятия по
воскресеньям на улицу Ветрова, вблизи университетского Ботанического сада. Там на
частной квартире с детьми учили алфавит и начала иврита в хорошей и очень доброй
обстановке; эти занятия шутя назывались "воскресной школой". В конечном счете к
приезду в Израиль наши познания в иврите оставляли желать много лучшего, однако
кое-что мы все-таки могли сказать и понять. Помню, как после прилета и оформления
всех документов в аэропорту им. Бен-Гуриона мы, совершенно обалдевшие от запаха
пальм и каких-то неведомых цветов, сели в такси и поехали к нашим друзьям
Спекторам в Кирьят-Шмуэль; Инна спросила у водителя, как называется шоссе, по
которому мы едем и он торжественно сказал: "Дерех Ха-Мелех" (т.е. "Царская дорога"
- все наши цари, начиная с Давида и Соломона, ездили по ней из Иерусалима на
средиземноморское побережье). С этого и начался наш Израиль.

ОТЪЕЗД И ТАМОЖНЯ

Сама процедура отъезда оставила в нашей семье самые отвратительные воспоминания.
Возможно именно нашей семье так не повезло, от других людей я не слышал подобных
историй, но с нами было именно так и я никогда не смогу этого забыть и простить.
Мне пришлось несколько раз отправлять багаж - сначала свой и родительский из
Киева, затем тещи и ее родителей из Львова. В Киеве меня проинструктировали -
кому и сколько денег нужно давать (и суммы этих взяток были какие-то
фантастические, многократно превышающие наши зарплаты); кажется, я это выполнил,
но потом началось что-то непонятное. После оформления всех бумаг и официальной
оплаты пересылки багажа нас с папой попросили зайти в кабинет среднего ранга
таможенного начальника. Тот сообщил нам, что им стало известно о том, что мы
пытались провезти незаконные предметы и дать взятку его сотрудникам. Так как мы
очень тщательно отбирали вещи для багажа и четко следовали их бандитским
ограничениям (например, запрещалось вывозить книги до 1948 г. и на многие
предметы "искусства", включая самые простые акварели и эстампы нужно было
проходить "комиссию" и платить изрядные деньги в министерстве культуры),
то мы однозначно отказались от всех предъявленных обвинений. Интересно, что
таможенник поначалу накричал на нас и пригрозил немедленным арестом и тюрьмой,
но после нашего отказа признаваться как-то скис и вдруг неожиданно отпустил нас,
заставив папу подписать заявление, что ничего незаконного в нашем багаже нет.
Я очень боялся, что папе может стать плохо с сердцем, поэтому мы были счастливы
оттуда убраться. Я до сих пор не знаю, что это было - то ли они выполняли план
по ловле нарушителей (по иронии судьбы в эти дни была опубликована цековская
статья о злоупотреблениях в таможенной системе и мы попались под "горячую руку"),
то ли они хотели получить еще больше денег, то ли нас с кем-то перепутали.
В любом случае я был приятно отомщен, когда через несколько недель в вагоне метро
вдруг увидел "своего" таможенника в форме вдрызг пьяным (а еще говорят, что в
метро пьяных не пускают!) и сползающим на пол с сиденья, а народ брезгливо
обходил его. И эта мразь грозилась упечь в тюрьму моего папу!

Отправка багажа из Львова прошла успешно, наученный горьким опытом я платил им
по первому требованию, но тут я и наглядно увидел, как они мстят в случае
конфликта с отправителем багажа. На моих глазах электропогрузчик разогнался и
буквально протаранил своими вилами какой-то ящик (как выяснилось - с дорогим
импортным пианино), после чего они издевательски заявили еврею-хозяину багажа,
что это случилось совершенно случайно и они ничем помочь не могут. Пианино,
конечно, было полностью уничтожено. Еврей был в истерике и позже признался нам,
что на каком-то этапе отказался кому из рабочих заплатить.

Оформление наших документов в ОВИРе заняло почти 10 месяцев. Уже подзабылись
детали, но помню что мы с папой несколько раз ездили в ОВИР за какой-то последней
справкой, стояли в огромных многочасовых очередях и никак этой справки нам не
давали, причем ситуация становилась уже критической. В последний раз мой обычно
спокойный и выдержанный папа переругался с наглой канцелярской девицей, я очень
испугался за него, но папины крики как-то подействовали и справку нам выдали.

Из Киева мы уезжали теплым первомайским утром. Прямо на вокзале к тележкам с
нашим багажом подошел какой-то пенсионер и узнав, что мы уезжаем в Израиль,
устроил нам неожиданную "прощальную истерику". Он обвинял евреев в бедах и
страданиях украинского народа, в продаже ее богатств и всем остальном. Он громко
орал и очень мешал нам попрощаться с друзьями и близкими и совершенно испортил
наш последний час в Киеве.

Но настоящее прощание с советской властью было впереди, когда заполночь мы
приехали на ж/д таможню в Бресте. Вдруг в вагон вломились пограничники с
автоматами и стали выгонять пассажиров на досмотр. Эта простая рутинная процедура
была выполнена так страшно и жестко, что до сих пор стоит у меня перед глазами.
Тем более, что последние дни перед отъездом мы почти не спали и валились от
усталости с ног. Ночь, поезд на дальней платформе незнакомой станции, подвыпившие
автоматчики и овчарки, крики "давай быстрей, быстрей!", все требуют водку и
деньги, грузчики буквально вырывают из рук твои вещи и гонят куда-то далеко.
Это напоминало старые фильмы про войну. К счастью, нас провожал до Варшавы очень
близкий нам человек - мой двоюродный брат Шура (второй брат Леня с сыном также
приехали повидаться в Варшаву из Берлина) и нам разрешили оставить спящих детей с
ним в вагоне. От воплей пограничников дети проснулись и стали плакать и дрожать,
так что Шура сам разволновался и долго не мог их успокоить.

А нас пригнали на таможню и совершенно пьяные таможенники стали просвечивать и
перерывать наши вещи. Получив последнюю порцию денег и водки, они немного
поутихли, но задавали нам провокационные вопросы и явно нарывались на скандал;
казалось они просто хотели отомстить нам, за то, что мы уезжаем, а они остаются
со своей дерьмовой властью. Помню, что вернувшись в вагон и осознав, что мы уже
в Польше, в почти истерическом состоянии я обещал себе, что НИКОГДА больше нашей
ноги не будет на этой, для нас безнадежно проклятой земле.

Продолжение следует